Администрация библиотеки желает вам приятного чтения 24 страница

– И чувиха, и хмырь этот заодно, – радостно поддакнул Косой, – не извольте волноваться.

– Хорошо. Можешь идти. Завтра рассчитаемся.

Когда Косой ушел, Сева несколько минут смотрел на догорающий огонек беломорины, а потом сказал вслух:

– Нет. Никакой партизанщины. Пусть все будет так, как есть.

В эту ночь, впрочем, как и во все предыдущие, Севе Маленькому не спалось. Его мучила давнишняя, приобретенная еще тридцать пять лет назад в лагере строгого режима, расположенного в сырых мордовских лесах, язва желудка. В последние годы он пережил несколько операций, да все без толку – старый желудок, видавший всякое, отказывался заживать – на месте рубца вскоре снова образовывалась рана. Возможно, Сева уже давным-давно бы забыл и холодные сырые бараки, и душные шахты, где по колено в грязной воде, оборванные и чумазые зеки, еле ворочающие отбойными молотками, долбили стены, добывая каменный уголь для страны.

Сам Сева, конечно, никогда в жизни не прикасался к отбойному молотку. Он был вором, а вору ни при каких обстоятельствах работать не полагалось. Но зона, где сидел Сева, была «красной», то есть порядки были особенно строгими. Администрация лагеря следила за тем, чтобы все без исключения заключенные ежедневно спускались в забой. Так что зекам, и Севе в том числе, приходилось целыми днями сидеть на кусках шпал в сырости и холоде, резаться в буру и секу со своими «коллегами». Кормили в лагере из рук вон плохо. Там-то Сева и заработал свою язву.



Стенные часы пробили два раза. Боль в желудке не утихала, несмотря на большие дозы альмагеля и других лекарств. Промучившись еще с полчаса, Сева встал с постели, включил маленькую лампу, стоявшую на тумбочке, и, вытащив из пачки папиросу, неторопливо закурил. Конечно, врачи строго-настрого запрещали ему курить. Но когда тебе под семьдесят, стоит ли обращать внимание на советы врачей?

Дом Севы Маленького находился в лучшем районе Сибирска – на склоне названной в честь основателя города Кураковской горки. Здесь издавна селилась местная элита, к которой, безусловно, себя причислял и Сева.

Боль слегка поутихла, и Сева встал с постели. Подумав, потушил лампу и подошел к окну.

Город спал. Освещенной оставалась только широкая улица Ленина, которую, РІРёРґРЅРѕ, РїРѕ недосмотру еще РЅРµ успели переименовать. Редко-редко РїРѕ ней проезжала машина, рассекая светом СЃРІРѕРёС… фар морозный РІРѕР·РґСѓС….

Внизу во дворе, вдоль высокой глухой стены, окружавшей трехэтажный дом Севы, то и дело пробегали огромные сторожевые псы. Целый день спавшие на псарне, ротвейлеры по ночам устраивали игры, порой переходящие в настоящие схватки. Тогда выходил кто-нибудь из охраны и утихомиривал разыгравшихся животных, чтобы те, не дай бог, не разбудили хозяина. Впрочем, в последнее время Сева чаще всего по ночам бодрствовал. И виной тому была не только застарелая язва. Старый вор стал замечать за собой неприятную вещь – с наступлением темноты его охватывал странный необъяснимый страх. И хотя дом Севы больше напоминал укрепленную крепость, беспокойство ни на миг не покидало его до тех пор, пока не вставало солнце.



Сева глубоко затянулся и на секунду увидел в оконном стекле свое отражение, освещенное красным огоньком папиросы. Это было лицо старика, прожившего нелегкую жизнь и уставшего от нее. Ввалившиеся щеки, впалые глаза, густая сеть морщин…

Если честно, Севе давно хотелось на покой. Завязать, заняться чем-нибудь мирным, да хоть огород окапывать. Или пасеку завести. Криминальные дела надоели Севе, и, если бы не масса людей, которые напрямую зависели от него, он давно бы отошел от дел. Но это было совершенно невозможно.

Сева докурил папиросу и раздавил окурок в пепельнице. Пожалуй, за всю долгую жизнь ему никогда не было так трудно. Бандиты долго не живут – таковы издержки их профессии. Поэтому за счет естественного отбора все время происходит ротация – молодые занимают место старших, чтобы скоро и их сменили. Но Сева дожил до весьма преклонного для вора в законе возраста. И теперь он не совсем понимал, что ему делать дальше, – до самой смерти руководить своей мафией ему не хотелось, да и сил прежних не осталось, а уйти он не мог – окружение бы не позволило. Все, и прежде всего сам Сева, прекрасно понимали, что после того, как он уйдет, начнется бой за право занять его место. И бой этот будет не на жизнь, а на смерть. Поэтому его ближайшее окружение сделает все, чтобы сохранить Севу как можно дольше. Это было выгодно всем, кроме самого Севы.

Боль в желудке усилилась. Сева взял с вазы на столе банан, очистил и съел. Желудку, судя по всему, это понравилось, и он ответил небольшой передышкой.

Часы пробили один раз. Половина третьего. Сева зевнул, сел на кровать и уже было собирался лечь, когда раздалось мелодичное треньканье телефона.

– Кому это не спится ночь-полночь? – сам себе пробормотал Сева и взял со стола трубку сотового телефона. – Слушаю!

– Сева, извини, что разбудил. Это Киреев беспокоит.

– Да, слушаю. – Сева знал, что просто так среди ночи Киреев звонить не станет. Значит, есть новости.

В принципе Сева ждал одного известия от Киреева, но ближе к утру.

– Сева, есть две новости. Одна хорошая, а другая не очень. Плохая, одним словом. С какой начинать?

Сева напрягся. Что за плохая новость?

– Давай с хорошей, – решил он.

– С Трегубовым все в порядке. Только что сообщили.

Эту новость Сева ждал утром.

– Я надеюсь, все чисто?

– А как же, – самодовольно ответил Киреев, – фирма веников не вяжет. Пятнадцать минут назад сообщили – спит спокойным сном.

– Хорошо… А теперь давай плохую.

Киреев вздохнул, и этот вздох отозвался в Севином желудке острой болью.

– Жена его в Сибирске.

– Что-о?!

– Ты только не волнуйся, Сева, тебе вредно нервничать.

– Сегодня же Косой доложил о благополучной операции!

– Твой Косой просто старый пердун! – с неожиданным раздражением воскликнул Киреев. – Говорил же тебе, надо моих ребят посылать. Так нет – старый друг, старый друг! Вот твой дружок и подкузьмил! Жива она!

– Погоди, – чуть смягчился Сева, – скажи толком, кто ее видел?

– В аэропорту видели. Вместе с хмырем-адвокатом, который вчера прилетел и уже в прокуратуре побывать успел. Дежнев докладывал.

– И что?

– И ничего! РћРЅ ее там, РІ аэропорту, СЃСѓРґСЏ РїРѕ всему, поджидал. РњРѕРё ребята были предупреждены РЅР° РІСЃСЏРєРёР№ пожарный, погнались, только РёРј удалось скрыться. РўС‹ же знаешь – Сѓ нас СЃ Расторгуевыми РґРѕРіРѕРІРѕСЂ, РЅР° РёС… территорию РЅРµ соваться.

– Худо это, – сказал Сева, – ох как худо.

Его насторожил резкий тон Киреева. Раньше тот РЅРµ позволял себе такого. Знал СЃРІРѕРµ место. Неужели авторитет старого РІРѕСЂР° РІ законе уже РЅРµ РІ состоянии сдерживать РІСЃСЋ разношерстную компанию, которая именовалась «центровой РіСЂСѓРїРїРёСЂРѕРІРєРѕР№В»? Сева РЅР° секунду представил себе, что будет, если его «сподвижники» сцепятся между собой… Первой жертвой, конечно, окажется РѕРЅ, Сева Маленький. Его буквально разорвут, деля наследство, вытягивая номера счетов, заставляя подписывать бумаги. Рђ потом отправят РІ могилу. Р’ сущности, поступят так же, как Рё РѕРЅ сам РјРЅРѕРіРѕ раз поступал РЅР° протяжении своей жизни. Рђ этого РЅРµ хотелось. РћС… как РЅРµ хотелось!

Сева покрылся холодным потом. Желудок тут же по-своему прокомментировал его мысли несколькими острыми иглами, которые будто вонзились во внутренности старика.

– Что делать будем? – спросил Киреев.

Севе показалось, что вопрос этот он задает для проформы, на самом деле генерал давно уже решил, что ОН, Киреев, будет делать в этой ситуации. И мнение Севы интересовало его постольку поскольку.

– Как это что? – стараясь сохранить твердость голоса, несмотря на усиливающуюся боль, произнес Сева, – найти и обезвредить. Ну, Косой, свинью мне подложил…

– А с ним самим что будем делать?

Внезапно вся Севина злость перекинулась на его старого приятеля Косого, из-за старых слепнущих глаз которого теперь возникло столько проблем. В конце концов, он не выполнил свою работу. Почему его кто-то должен жалеть?

– Разберись СЃ РЅРёРј сам. РЇ его видеть больше РЅРµ желаю, – жестко сказал Сева, Рё его СЂСѓРєР° сама СЃРѕР±РѕР№ опустилась Рє животу. Там РІРѕ внутренности вонзались уже РЅРµ иглы Р° целые кинжалы.

– Ладно, не увидишь. И никто не увидит больше, – зловеще произнес Киреев, – а с женщиной тоже разберемся. Ты, Сева, не волнуйся. Единственная загвоздка – адвокатишка этот.

– А в чем загвоздка-то? – морщась от боли, спросил Сева.

– Рђ РІ том, что, РїРѕ РјРѕРёРј сведениям, Сѓ него РІ друганах Рё начальник РњРЈРР°, Рё заместитель генпрокурора. Сам-то РѕРЅ РёР· себя ничего РЅРµ представляет, букашка, РѕРґРЅРёРј словом, Р° РІРѕС‚ знакомые… Можем сильно вляпаться.

– Откуда сведения? – насторожился Сева.

– По моим московским каналам. Пришлось поднять кой-какие знакомства.

– Хм-м, – задумчиво протянул Сева, – это действительно может осложнить нам жизнь. Если он успеет в Москву попасть. А если не успеет?

– Если не успеет, тогда все будет хорошо.

– Так вот и сделай, чтобы не успел. И концы в воду. Ясно? – Желудок Севы постепенно превращался в большой раскаленный шар.

– Будет сделано. Ты не волнуйся, Сева, когда за дело берется Киреев, сбоев не бывает.

– Действуй.

Сева положил трубку и встал. Отхлебнул воды, боль вроде чуть успокоилась. Сева знал, что эта передышка обманчива, что через некоторое время желудок снова даст о себе знать. Но ему не хотелось вызывать «скорую». Он знал, что за этим последует, несколько раз такое уже было. Врачи заберут его в больницу, будут долго обследовать, качать головами, потом скажут, что нужно немедленно делать новую операцию. Потом наркоз, после которого два дня мутит, свежий шрам, с которым нормально и в туалет не сходишь из-за угрозы, что тонкая старческая кожа, соединенная швами, прорвется. Неделя, а то и больше в больнице. Конечно, лучшей в Сибирске, но все равно небезопасной. Там его страхи обострятся, несмотря на охрану.

Кроме того, Сева чувствовал, что не может себе позволить сейчас лечь в больницу. Заваривается каша, большая каша, и он чуял это. Значит, он должен присутствовать в самой гуще. Иначе все центровые передерутся друг с другом. Старый Штифт как-то сказал Севе: «Задача вора в законе не столько в том, чтобы руководить, а в том, чтобы усмирять пыл своих людей. Делать так, чтобы свои друг другу глотки не перегрызли. Направлять их энергию на врага». Потом, когда Сева сам стал вором в законе, он на своем опыте понял, насколько Штифт был прав.

Нет, он не может сейчас ложиться в больницу.

Сева достал из ящика стола бутылку альмагеля и налил полстакана. Выпил. Холодная жидкость проследовала по пищеводу и попала в желудок.

– Ничего, – сказал сам себе Сева, – пробьемся.

Он остановился у зеркала. Худое тело, торчащие кости, косые полосы выпирающих ребер. И многочисленные татуировки, которыми его тело было покрыто с головы до ног. Каждая ходка, как на воровском жаргоне назывался срок заключения, добавляла ему новые наколки. По ним можно было прочесть всю биографию Севы, если, конечно, знать азбуку воровских татуировок. А биография у Севы Маленького была обширная и непростая.

Когда в голодные военные годы тринадцатилетний Сева попался на сборе кукурузных початков с колхозного огорода, загремел на целых пять лет в детскую колонию усиленного режима. Помнится, мальчишка сильно скучал по дому, по матери в свою первую ходку. И, подражая старшим ребятам, которые точно так же, как он, угодили сюда за колоски, щепоть муки или украденную из булочной буханку хлеба, увековечил эту свою тоску на правой руке, неровные расплывчатые буквы на которой гласили: «Не забуду мать родную».

Чуть выше красовались вписанные в некое подобие виньетки два медальных профиля – Ленина и Сталина. Над виньеткой находились скрещенные автомат ППШ и казачья шашка, обвитые лентой с надписью «ПОБЕДА». Так в лагере отмечали день капитуляции Германии. Сева до сих пор помнил этот день – заключенным не разрешалось праздновать, так как они не считались полноценными советскими гражданами, а следовательно, не имели никакого отношения к победе. Но ввиду того что лагерь был детский, администрация сделала поблажку, на обед выдали дополнительную пайку хлеба, к которому прилагался небольшой кусочек сахара! Сева помнил его волшебный вкус… Кроме того, несколько дней в воспитательных целях ребятам разрешалось больше времени проводить у черной тарелки-репродуктора, откуда раскатистый голос Левитана сообщал все новые потрясающие подробности капитуляции ненавистной Германии. Все это так влияло на ребячьи сердца, что у местного татуировщика резко прибавилось работы – он день и ночь изображал на исхудалых телах различные вариации из танков, автоматов, самолетов и другой военной техники. Но самой большой популярностью, конечно, пользовался главный виновник победы – товарищ Сталин.

Среди всевозможных обнаженных женщин, распятий и кинжалов, обвитых змеями, на теле Севы выделялись почему-то готические буквы «СМЕС». Это слово означало «смерть сукам» – последствия знаменитой «сучьей войны», в результате которой изменился расклад сил всего преступного мира Советского Союза. Война шла между теми, кто допускал для себя работу во время войны, и теми ортодоксами, кто этого не признавал. Сева относился к последним. Как известно, «сучья война» окончилась поражением ортодоксов, которые постепенно сошли с криминальной сцены. Сева же выжил, приспособился к изменившимся условиям, остался на плаву.

На его ступнях имелась надпись – «Жена вымой, теща вытри», что, впрочем, носило чисто декларативный характер – ни жены, ни тем более тещи у Севы никогда не было и не могло быть, как у настоящего, чтящего закон вора.

Каждая С…РѕРґРєР° добавляла РІСЃРµ новые татуировки телу Севы. Рђ так как РЅР° Р·РѕРЅРµ РѕРЅ провел чуть ли РЅРµ полжизни, его кожа была сплошь покрыта надписями Рё рисунками. РќР° СЃРїРёРЅРµ Сѓ него был изображен большой многоглавый СЃРѕР±РѕСЂ, каждая маковка которого обозначала С…РѕРґРєСѓ. Архитектура СЃРѕР±РѕСЂР° СЏРІРЅРѕ хромала РёР·-Р·Р° многочисленных разнокалиберных пристроек, добавляемых СЃ течением времени. Р’ последнюю отсидку даже пришлось СЂСЏРґРѕРј пририсовать маленькую часовенку, чтобы совсем СѓР¶ РЅРµ нарушать архитектурного ансамбля… РќРѕ самое главное, предмет Севиной гордости Рё зависти для РґСЂСѓРіРёС…, находилось РЅР° РіСЂСѓРґРё – большой двуглавый орел СЃ распростертыми крыльями красовался РЅР° ней. Это был знак высшего РІРѕСЂРѕРІСЃРєРѕРіРѕ отличия. РћРЅ обозначал РІРѕСЂР° РІ законе. Орел был нарисован РёСЃРєСѓСЃРЅРѕ, тонкими линиями, СЃ полутонами Рё точной РїСЂРѕСЂРёСЃРѕРІРєРѕР№. РћРґРЅРѕРјСѓ РёР· лучших татуировщиков страны пришлось немало потрудиться над РЅРёРј. Результат превзошел РІСЃРµ ожидания – такого орла Сева еще РЅРµ видел. И РїСЂРё случае РїРѕРґ восхищенные возгласы демонстрировал его.

Конечно, до определенного времени. Три… нет, четыре операции по удалению язв обезобразили гордость Севы Маленького. Лапы орла с острыми когтями превратились в какие-то кривые культяпки, тело скособочилось из-за натянутой и сшитой кожи. И только большие крылья и грозные головы орла остались в неприкосновенности.

Сева посмотрел на орла и успокоился.

– Все будет хорошо. Я еще тряхну стариной… – пробормотал он и собрался лечь.

Вдруг острый кинжал снова вонзился в его внутренности. За ним еще один и еще… Сева согнулся в три погибели, не удержался на ногах и рухнул на пол. Он не почувствовал, как со всего размаха стукнулся виском о край кровати. Огромный раскаленный шар в животе грозил вот-вот поджечь все его тело…

– Помогите! – прокричал он. Но из горла донеслось только слабое сипение.

Утром один из охранников нашел мертвое тело Севы Маленького. Оно уже окоченело, и только искусно изображенный двуглавый орел выглядел как живой…

– Вставай, лежебока! Солнышко выглянуло давно!

Открыв глаза, я сначала не понял, почему за ночь потолок опустился так низко. Покрытый когда-то белой, а теперь желтоватой масляной краской потолок находился буквально в полуметре от моего носа. Только протерев глаза, осознал, что лежу на теплой печи, что голос, доносящийся снизу, принадлежит Жене Трегубовой, что я нахожусь в деревенском доме недалеко от Сибирска.

Я отдернул цветастую занавеску и выглянул наружу. При дневном свете комната выглядела совсем иначе, чем вечером. Веселенькие занавески, цветные коврики на полу, обои в желтую и голубую полосочку. У стола хозяйничала Женя – что-то нарезала, что-то толкла, от чего комната наполнялась вкусными запахами.

– Слезай. А то бочок припечешь! – весело сказала она, подмигивая.

– Который час? – спросил я, когда слез с печи и оделся.

– Около одиннадцати. Самое время начинать день, – ответила Женя, пододвигая сковородку с дымящейся яичницей, с ветчиной и луком, тарелку разогретых бобов с щедрыми кусками курятины и кружку ароматного кофе с молоком.


6532439955010116.html
6532477860379243.html
    PR.RU™