Глава 2. Они познакомились в баре отеля «Вальдорф-Астория» в Нью-Йорке, куда дама могла прийти без сопровождения кавалера и при этом не показаться женщиной легкого

Они познакомились в баре отеля «Вальдорф-Астория» в Нью-Йорке, куда дама могла прийти без сопровождения кавалера и при этом не показаться женщиной легкого поведения. Здешний бармен с завидной регулярностью ставил на стол свежеподжаренные орешки, а пианист играл «As Time Goes By». У Бродки был позади бесполезный фоторепортаж о модельере Сэме Саллере – довольно неприятном, как оказалось, человеке, – а Жюльетт Коллин, предприняв бесплодную попытку купить для своей галереи в Мюнхене три произведения графического искусства – Марка, Хеккеля и Кандинского – вернулась с аукциона импрессионистов у Кристи на Парк-авеню. Поражения сближают, и они долго жаловались друг другу на жизнь. И тот факт, что оба были родом из одного города, немного помог в этом – во всяком случае настолько, чтобы они провели ночь вместе.

Однако было бы ошибкой посчитать Жюльетт Коллин ветреной или даже распутной, да и Бродка не был человеком, который в отношениях с женщинами пользовался любой подвернувшейся возможностью. Нет, эта встреча, состоявшаяся в сентябре три года назад, повлияла на обоих с силой дурмана – ни Бродка, ни Жюльетт такого до сих пор не испытывали.

Конечно же, Жюльетт была замужем. Ее муж, профессор Гинрих Коллин, пользовался славой великолепного хирурга, но только самые близкие люди знали, что перед каждой операцией он выпивает бутылку коньяка. Без алкоголя у него ничего не получалось, хотя в сорок пять лет он уже пропил свою потенцию и утратил способность любить. Неудивительно, что Жюльетт очень страдала. Она чувствовала себя покинутой, расстроенной, и только положение в обществе до сих пор удерживало ее от того, чтобы завести любовника.

К тому времени Бродка был уже десять лет как в разводе. Это не был развод из ненависти или пресыщения. Бродка и его жена просто поняли, что они не подходят друг другу, а потому через три года совместной жизни решили развестись – без ссор, без злобы, не причинив друг другу боли, зато с осознанием, что женщина-Телец и мужчина-Козерог вряд ли могут ужиться.

После своей первой ночи Бродка и Жюльетт знали друг о друге не больше и не меньше того, что им было известно до этой случайной встречи. Они оба были достаточно взрослыми, чтобы понять: их связь вряд ли перерастет в крепкие, долгосрочные отношения. Но… оба ошиблись. Бродка по-прежнему любил Жюльетт, как и три года назад, а она отвечала ему с той же силой.

Жюльетт была невысоким энергичным человечком с карими глазами и черными волосами, чаще всего строго зачесанными назад и собранными в пучок. Как и у всех черноволосых, у нее была смуглая кожа. Раньше она страдала от того, что природа одарила ее всего лишь метром шестьюдесятью, и всегда носила высокие каблуки, которые явно не шли ей. Но с тех пор как Бродка назвал ее сто шестьдесят сантиметров самыми лучшими в мире и заявил, что каждый лишний сантиметр только разрушает гармонию, ее невысокий рост превратился в чистую самоуверенность, и Жюльетт в определенной степени стала гордиться своей внешностью, что делает женщин еще более привлекательными.



Ее галерея, расположенная в центре города, процветала, дела у нее шли лучше, чем в большинстве других магазинов, торгующих художественными изделиями, которые после вычета высокой арендной платы едва ли приносили прибыль. Жюльетт изучала искусствоведение и немецкий язык, собираясь преподавать, но, проучившись три курса, изменила свои планы, поскольку Гинрих Коллин сделал ей предложение. Когда началась ее новая карьера, оказалось, что она обладает недюжинной коммерческой смекалкой: Жюльетт удалось перекупить арендный договор у разорившегося бутика и уговорить школьного друга продать коллекцию экспрессионистов его умершего отца. Сын не интересовался гуашами Клее, Мунка, Фенигера и Нольде и продал их за полмиллиона, которые Жюльетт оплатила благодаря кредиту, взятому в банке ее мужем, выступившим поручителем. Через полгода она продала уже половину картин – с обычной надбавкой в сто процентов, – тем самым избавившись от большей части долгов. С тех пор коллекционеры импрессионистов и экспрессионистов первым делом обращались в «Галерею Коллин».

Профессор Коллин с самого начала с неприязнью относился к деятельности своей жены, и чем большего успеха добивалась Жюльетт, тем более недоверчивым он становился. Со временем его необъяснимая неприязнь превратилась в злобу, и Коллин не упускал возможности причинить супруге боль, называя ее галерею раем для бездельников или, что еще хуже, лавочкой, торгующей каракулями имбецилов.

Об их отношениях с Бродкой Коллин не подозревал, в этом Жюльетт была более чем уверена, во всяком случае до того злополучного дня в начале декабря, когда она устроила в своей галерее вернисаж. Она приобрела коллекцию кубистов и организовала презентацию для избранной публики.



Присутствие Бродки не бросилось бы в глаза, так как он – по его собственному признанию – почти не имел представления об искусстве импрессионистов. Но свою неосведомленность Бродка разделял кое с кем из присутствующих, для которых искусство служило лишь поводом принять участие в общественном событии или давало возможность продемонстрировать свое посредственное образование.

Жюльетт уже знала о смерти матери Бродки, как и то, что горе его не было безграничным, хотя смерть в близком окружении часто выбивает человека из колеи – пусть даже любовь и близость к умершему при жизни были не слишком велики.

Бродка пока не рассказывал своей любимой о загадочных обстоятельствах, связанных со смертью его матери. Он не хотел ее беспокоить – до тех пор, пока не сумеет объяснить самому себе все несоответствия.

Когда Бродка вошел в галерею, где набралось более сотни людей, от толпы отделилась улыбающаяся Жюльетт. На ней был черный брючный костюм в тонкую полоску и черные стилетто, которые Бродка так любил видеть на ней. Жюльетт подошла к нему и поцеловала в губы. Ее поцелуй был более долгим, чем это принято, но, тем не менее, не привлек внимания, поскольку поцелуи и другого рода прикосновения считались в этих кругах повседневной формой приветствия, как, например, в других местах рукопожатия.

– Что с тобой? Ты же хромаешь. – Жюльетт указала на правую ногу Бродки.

Тот небрежно отмахнулся.

– Ничего страшного. Не стоит даже говорить об этом.

Жюльетт взяла Бродку под руку, отвела его в уголок, где было чуть спокойнее, и повторила вопрос:

– Что с тобой? Ты поранился? Почему ты не говоришь, что случилось?

Бродка знал, как бывает настойчива Жюльетт. Он знал, что если она чем-то заинтересуется, то от нее невозможно отделаться. Поэтому, стараясь сохранять беспечный вид, он сказал:

– Не беспокойся, Жюльетт, все образуется. Я думаю, это была ошибка. В меня… в меня стреляли.

– Кто? – в ужасе воскликнула Жюльетт. – Когда это произошло?

Бродка схватил Жюльетт за плечо.

– Пожалуйста, не привлекай внимания. Ничего же не случилось. Просто царапина, не более того. Я совершенно уверен, что случайно оказался в ситуации, которая…

– Случайно? – Жюльетт нервно засмеялась. – В тебя попала пуля, а ты говоришь о случайности.

– Но кто мог в меня стрелять?

– Откуда я знаю! Почему в газетах ничего не писали?

– Потому что я настоял на этом.

– Где это произошло?

– Перед домом моей матери. Я укрылся в своей машине.

Жюльетт изучающе поглядела на Бродку.

– И что предприняла полиция?

– Ведется следствие. Но преступник или преступники скрылись благодаря оживленному движению. Черт его знает, в кого стреляли эти парни. – Он заколебался, но все же добавил: – Комиссар, который брал у меня показания, между прочим, заявил, что это целенаправленное нападение, что меня таким образом хотели предупредить.

– Боже мой! – Жюльетт зажала ладонью рот. – Предупредить тебя? О чем? Ты что-то от меня скрываешь?

Бродка потупился, словно мальчишка, которого уличили во лжи.

– Я не хотел тебя тревожить, любимая, поверь мне. Я и сам не знаю, во что я вляпался. Когда я вернулся домой и прослушал автоответчик, незнакомый голос сказал, что я должен прекратить копаться в жизни матери, что это, мол, серьезное предупреждение.

Жюльетт задрожала, и Бродка понял, насколько она взволнована. Женщина то и дело качала головой, жестикулировала, и Бродка заметил, что их разговор начал привлекать внимание присутствующих. Пытаясь успокоить Жюльетт, он подчеркнуто спокойным голосом произнес:

– Я действительно не знаю, о чем идет речь. Вся эта история такая… нелепая. Но поверь мне, очень скоро выяснится, что все это досадная ошибка. В любом случае при всем желании я не могу представить, чтобы моя мать имела дело с мафией или с какими-нибудь негодяями.

Он засмеялся, но лицо Жюльетт оставалось серьезным и взволнованным.

– Позаботься лучше о своих любителях искусства, – сказал Бродка.

Она чуть помедлила, но, тем не менее, вернулась к гостям.

Картины, перед которыми толпились посетители, вызывали у многих присутствующих шумное восхищение. Бродка, любивший гармонию и красоту, не мог разделить их воодушевления. Ему больше нравились Маке с его веселыми фигурками и Нольде, работы которого светились синими и красными красками. Кубизм казался Александру слишком мрачным, вымученным и мистическим. Поэтому он принялся наблюдать за восхищенными гостями, которые – все до единого – были одеты с иголочки и общались между собой на недоступном для других интеллектуальном языке.

В воздухе витал привычный аромат вернисажа – смесь сигаретного дыма, духов и красного вина, способная вскружить голову даже нормальному человеку. Отовсюду слышались более или менее профессиональные фразы. Это была атмосфера, в которой Бродка чувствовал себя неуютно.

Он надеялся, что любители искусства скоро разойдутся и они с Жюльетт проведут прекрасный вечер.

Держа в руке стакан апельсинового сока, Бродка протолкался сквозь ряды посетителей к Жюльетт, находившейся в дальней части зала и всецело поглощенной разговором с пожилым господином. И вдруг Бродка остановился. Ему показалось, что среди обрывков фраз, долетавших до него, он различил мужской голос, от которого у него по спине побежали мурашки. Он не решался повернуться и посмотреть на человека, говорившего с сильным иностранным акцентом и произносившего «р» так, словно вместо языка у него был осиновый лист.

Это был тот самый грассирующий голос, который Бродка слышал на своем автоответчике. Он изо всех сил попытался сконцентрироваться и выделить этот голос из общего смеха, болтовни и споров. Сомнений не осталось. Александр был совершенно уверен: это тот самый голос, который он уже слышал.

Пока Бродка размышлял, как вести себя в сложившейся ситуации, к нему подошла Жюльетт и, взяв его под руку, энергично потащила в сторону. Бродка сопротивлялся, пытался вырвать руку, хотел объяснить Жюльетт, что он только что услышал, но она, казалось, была так же взволнована, как и он. Она торопливо шла, продолжая тянуть его за собой.

– Ну идем же! – шипела она. – Пожалуйста!

В углу Жюльетт остановилась. У Бродки появилось ощущение, что она хотела спрятаться за ним. Александр видел, как сверкали ее глаза. Она была одновременно разъяренной и испуганной. Ему еще никогда не доводилось видеть у нее такого выражения лица. Жюльетт, будучи на голову ниже Бродки, посмотрела на него снизу вверх и в отчаянии произнесла:

– Мой муж здесь. Он совершенно пьян, едва стоит на ногах. Что мне делать? – Она зажала ладонью рот.

Бродка, по-прежнему ломавший себе голову над мужским голосом, задумчиво спросил:

– Где он?

Жюльетт судорожно сглотнула, затем сделала глубокий вдох.

– Вон там. Как я ненавижу этого человека! Я готова его убить!

Бродка украдкой посмотрел в противоположный угол зала. Он еще никогда не видел профессора, даже его фотографии, хотя знал об этом человеке практически все. Теперь же, глядя на Коллина, Бродка удивлялся тому, что у него не было никакой ненависти к нему, чего он, вообще-то, ожидал. Жалкая фигура, стоявшая в одиночестве и уставившаяся невидящими глазами в пустоту, вызывала у него только сочувствие. Профессор выглядел таким потерянным и одиноким, словно рядом с ним никого не было.

Гинрих Коллин был мужчиной невысокого роста, чуть выше Жюльетт, с большими залысинами, неприглядный. Человек, не знавший профессора, мог бы принять его за чиновника какого-нибудь учреждения. На нем был серый костюм, наверняка дорогой, и все же он казался оборванным, даже опустившимся. Галстук развязался и свободно висел вокруг шеи. И только очки в золотой оправе придавали ему некоторое сходство с профессором.

Украдкой разглядывая Коллина, Бродка все еще слышал чужой угрожающий голос с автоответчика и раздумывал, стоит ли рассказывать об этом Жюльетт. По мере того как Бродка размышлял, у него появлялось все больше сомнений: а может, все это только кажется и собственный разум сыграл с ним злую шутку? Учитывая напряжение последних дней, он, скорее всего, видел то, чего на самом деле не было. Боже мой, да что это с ним?

Голос Жюльетт вернул Бродку к действительности.

– Если Гинрих явился сюда, значит, не жди ничего хорошего. Он еще никогда не приходил на вернисаж. Господи, что же делать? Я ведь не могу вышвырнуть его! Но я знаю это выражение лица. Еще немного, и он начнет скандалить, как пьяный сапожник. А ведь здесь люди из мюнхенского общества… И пресса тоже… Если он будет продолжать в том же духе, он уничтожит себя и свою клинику. И меня заодно!

Пока она говорила, Коллин уже начал цепляться к гостям, громко обзывая их. Жюльетт подошла к мужу в надежде успокоить его. Одновременно она пыталась затолкнуть пьяного профессора в дальний офис. Сначала Бродка лишь наблюдал за этой сценой, оставаясь в стороне, но когда Коллин начал сопротивляться более буйно, стал сильно размахивать руками и, наконец, принялся угрожать жене, Александр пришел на помощь, схватил покачивающегося мужчину за руку и вместе с Жюльетт увел его из выставочного зала.

В офисе Коллин, покачиваясь, подошел к креслу и обессиленно рухнул в него. Голова его свесилась набок, тело обмякло. Он пробормотал что-то нечленораздельное и вскоре заснул, дыша открытым ртом и громко похрапывая при этом.

Незадолго до полуночи, когда ушли последние посетители, Бродка и Жюльетт усадили по-прежнему храпевшего профессора на заднее сиденье машины. Жюльетт не хотелось, чтобы Бродка провожал ее, но тот настоял на своем.

– Твой муж совершенно пьян, – заявил он. – Я поеду с тобой. Кроме того… как ты собираешься заносить его в дом сама?

Поездка в Богенхаузен, на восток города, где Коллин и его жена жили на роскошной вилле, прошла почти в полном молчании. Бродка сидел за рулем, то и дело бросая взгляд в зеркало заднего вида и стараясь не спускать глаз с пьяного, постоянно бормотавшего что-то себе под нос. Через какое-то время Жюльетт приглушенным голосом произнесла:

– Теперь, когда ты с ним познакомился, можешь представить, с кем я живу вот уже пятнадцать лет.

Бродка прижал указательный палец к губам, давая понять, чтобы она помолчала.

– Да какая разница! – вспылила Жюльетт. – До завтрашнего утра он не будет ничего соображать.

– А завтра утром?

– Завтра утром он как следует накачается спиртным и снова будет в норме. Для него это в порядке вещей.

– В порядке вещей? – Бродка усмехнулся.

– Он алкоголик, а не обычный выпивоха, который время от времени прикладывается к бутылке и, когда ему очень плохо, клянется всем святым, что бросит пить. Нет, этот, – она указала большим пальцем на заднее сиденье, – конченый человек. Без своего пойла он вообще уже не может жить.

– А его работа?

– Как врач, он пользуется большим авторитетом. Многие хирурги прикладываются к бутылке с минеральной водой.

– Бутылке с минеральной водой?

– Да, у них при себе всегда имеется бутылка из-под минеральной воды, наполненная шнапсом.

Бродка рассмеялся.

– А я-то думал, что самые большие пьяницы – это журналисты.

– По этому поводу ничего не могу сказать, – мрачно ответила Жюльетт, – но естественным образом возникает вопрос, кто из них больше навредит.

Она велела Бродке свернуть с главной улицы на какую-то узкую, обрамленную тонкими живыми изгородями улочку. Словно по мановению волшебной палочки, перед ними открылись невысокие коричневые деревянные ворота, в доме автоматически включился свет. Перед зеленой входной дверью, украшенной жестяными узорами, Бродка остановил автомобиль.

Пока Жюльетт открывала дверь, Бродка взял профессора под руки и вытащил его из машины. Прежде чем Жюльетт успела прийти ему на помощь, он почти внес бесчувственного Коллина в дом и уложил на диван в холле.

При этом профессор ненадолго очнулся, выйдя из своего забытья. Он бросил на Бродку насмешливый взгляд поверх очков в золотой оправе и пробормотал что-то неразборчивое, звучавшее примерно так: «Молодец, мой мальчик». И снова уснул глубоким сном алкоголика.

Жюльетт сняла с мужа очки и туфли. Что касается остального, то ее не особо заботило его самочувствие. Для нее подобная ситуация была не внове.

– Я сварю кофе, – сказала она и направилась к закругленной двери, ведущей в кухню.

Сначала Бродка издалека наблюдал, как Жюльетт управляется с кофеваркой, а затем осмотрелся. Просторный холл имел форму полукруга. В центре дуги находились две двустворчатые двери, которые вели на улицу. По обе стороны от них до самого потолка высились книжные шкафы, а в центре стоял массивный мягкий уголок. В свободном пространстве стояли столики с разными безделушками. Кроме довольно традиционного полотна маслом, на котором был изображен Коллин, других картин Бродка не увидел, что показалось ему весьма странным, учитывая профессию хозяйки дома.

– Иди сюда, поможешь! – крикнула из кухни Жюльетт.

Бродка, бросив взгляд на пьяного, пошел к ней. Едва он успел закрыть за собой дверь, как она бросилась ему на шею и стала страстно целовать.

Ситуация казалась Бродке неприятной, даже очень неприятной. Он попытался мягко отстраниться от Жюльетт, но она не отпускала его. Чем больше сопротивлялся Бродка, тем сильнее, с еще большей страстью она цеплялась за него, обвивая ногами его бедра.

– Ты… с ума сошла, – пролепетал Бродка. О, ему нравилось то, что она делала. Он наслаждался ее прикосновениями. Он любил Жюльетт именно за ее дикость, импульсивность и безудержность, за то, что она иногда забывала про все вокруг, но здесь и сейчас ее поведение казалось ему вульгарным – и слишком рискованным.

– Если твой муж проснется… – пробормотал он.

– Чушь, – хрипло произнесла Жюльетт, пробираясь пальцами к ширинке Бродки.

Александр схватил ее поглаживающую руку.

– Прекрати, Жюльетт. Не здесь, черт побери!

– Почему нет? Большинство браков рушатся на кухонном столе.

– С чего ты взяла?

– Читала.

– Но мы разрушали твой брак и в более приятных местах, не так ли?

– Это не должно нам мешать…

– Действительно, но мне неприятно осознавать, что твой пьяный муж лежит в соседней комнате. Почему ты игнорируешь этот факт?

Жюльетт внезапно отпустила Бродку и, надувшись, отвернулась к кофеварке.

– Ты меня не любишь, – не оборачиваясь, сказала она.

Бродка ухмыльнулся. Он слишком хорошо знал ее и понимал, что она хочет, чтобы он завоевал ее. Со времени их первой встречи, происшедшей три года назад, когда между ними вспыхнула страсть, такое происходило постоянно. Каждый жил своей жизнью, и каждый был убежден в том, что другой – именно тот партнер, который ему нужен.

Бродка знал Жюльетт, вероятно, лучше, чем ее собственный муж, и в первую очередь в том, что касалось ее потаенных мыслей и желаний, поэтому он, конечно же, догадывался, чего она в данной ситуации ждет от него. Поэтому, отбросив всю свою предосторожность, он подошел к ней сзади и схватил за грудь.

Жюльетт тихонько застонала и запрокинула голову, а Бродка тем временем принялся страстно тереться о ее бедра.

– Ты чувствуешь, как сильно я тебя люблю? – тихонько, но настойчиво спросил он. Жюльетт ответила ему долгим протяжным «дааа», полностью отдаваясь приятному бесстыдному влечению.

Потом она вдруг повернулась, вырвалась из его объятий.

– Бродка…

По тому, как Жюльетт произнесла это, он тут же понял, что она хочет сказать ему что-то важное. Она никогда не называла его по имени – в этом не было необходимости. Она обращалась к нему по фамилии, и этого было вполне достаточно, чтобы передать любое чувство: нежность и желание, гнев и разочарование, веселость и серьезность.

– Бродка, – повторила Жюльетт и, повернувшись, посмотрела ему в глаза. Затем, после крошечной паузы, она тихо, почти шепотом, но с твердостью в голосе спросила: – Ты хочешь на мне жениться?

Ситуация была сама по себе достаточно необычной, равно как и тот факт, что не он ее застал этим вопросом врасплох, а она его – в данных обстоятельствах все это казалось чересчур абсурдным.

– Любимая, – почти беспомощно сказал Бродка, – ты, кажется, забыла, что уже замужем.

– Пока что, – ответила Жюльетт. Другой реакции она не ожидала, и ее голос стал звучать настойчивее: – Думаешь, я хочу провести так всю свою жизнь? Постоянно таясь? Ты путешествуешь с самыми красивыми девушками мира по прекраснейшим уголкам земного шара. Мне что же, ждать, пока ты влюбишься в другую?

Бродка потупился.

Он слишком хорошо ее понимал. И если быть до конца честным с самим собой, то следовало признаться: до сих пор он гнал от себя все мысли о совместном будущем. Что ему было делать? Его страсть к Жюльетт была настолько всеобъемлющей, что он не мог даже представить, как можно жить без нее. Но жениться на ней и стать порядочным семьянином, чтобы жить в своем домике с садом, казалось ему настолько же невообразимым. Разве не прелесть тайны и запретная страсть были для них обоих такими притягательными и волнующими?

Жюльетт молча протянула ему чашку кофе.

Бродка сделал один глоток, отставил чашку в сторону и сказал:

– Давай поговорим об этом в другой раз. Пожалуйста, Жюльетт. – Он подошел к ней, взял за руки и поцеловал.

Она оставалась безучастной, стояла понурившись и молчала.

– Ты вызовешь мне такси? – спросил Бродка.

Не говоря ни слова, Жюльетт вышла из кухни. Через несколько секунд Бродка услышал, как она говорит с кем-то по телефону.

Когда Бродка вернулся в холл, пьяный профессор по-прежнему крепко спал.

– Давай поговорим об этом в другой раз, – повторил Александр.

Жюльетт натянуто улыбнулась и кивнула. Заметив печаль в ее глазах, он понял, что в этой ситуации лучше не тратить лишних слов.

– Хорошо? – беспомощно произнес Бродка.

– Хорошо, – ответила Жюльетт.

Бродка ушел.

На следующий день Жюльетт ему позвонила. Вчерашняя подавленность сменилась лихорадочной взволнованностью.

– Бродка! – крикнула она в трубку. – Мы попали в невообразимую ситуацию!

После того как он с большим трудом успокоил Жюльетт, ему наконец удалось узнать, что Коллин, очнувшись утром от пьяного забытья, первым делом спросил, кто тот приветливый молодой человек, который отвез его домой.

– И что ты ответила?

– Назвала ему твою фамилию. Объяснила, что ты – коллекционер. Клиент, с которым я хорошо знакома. И что я уже поблагодарила тебя за помощь.

– Молодец, любимая, – сказал Бродка.

– Я тоже так думала! – взвилась Жюльетт. – Я даже представить не могла, как Гинрих отреагирует.

– Что ты имеешь в виду?

– Мне не удалось убедить его отказаться от затеи пригласить тебя к нам… На ужин.

Повисла пауза. Бродка не мог вымолвить ни слова. Наконец заговорила Жюльетт:

– Я пела, как соловей, пытаясь отговорить его от этой идеи. Но он не сдается и настаивает на своем. Он полагает, что должен таким образом лично поблагодарить тебя.

– Это… это невозможно! – в ужасе воскликнул Бродка.

– Конечно, невозможно. Но скажи мне, ты знаешь, как нам из этого выпутаться?

Снова повисла пауза, теперь более продолжительная. Наконец Жюльетт сказала:

– Вот видишь, другой возможности нет. Придется сделать хорошую мину при плохой игре. – Она горько рассмеялась.

– Когда? – спросил Бродка, глубоко вздохнув.

– Лучше всего завтра же вечером, – ответила Жюльетт и с нескрываемой иронией добавила: – Если тебе будет удобно.

В тот день Бродке позвонили из полицейского участка и сообщили, что пули, которыми стрелял неизвестный возле дома его матери, были 7,65 калибра и что, скорее всего, оружием в данном случае был «Вальтер ППК» – пистолет, по которому крайне трудно определить преступника или преступницу. Еще ему сказали, что в Мюнхене подобное оружие последний раз было применено три года назад во время особо тяжкого преступления. Случай ясен, оружие установлено, а связь с тем, прошлым, преступлением исключена. Бродку заверили, что будут держать его в курсе расследования. Затем поинтересовались, не заметил ли он чего-либо подозрительного, не чувствует ли за собой слежки?

Нет, поспешил ответить Бродка и положил трубку.

На самом же деле сила его психоза – именно в таком ключе рассматривал Бродка свое состояние – достигла той стадии, когда он сам уже не мог разобраться, что же на самом деле происходит. Море цветов на могиле матери, загадочные намеки мужчины, который подошел к нему на кладбище и заявил, что, дескать, гроб его матери был пуст. Странные замечания соседки. Голос на автоответчике, который, как ему показалось, он снова слышал в галерее Жюльетт. Выстрелы, предназначенные, по мнению полиции, именно ему, Бродке, в качестве предупреждения. Страшный, неразрешимый клубок. Через какое-то время Бродка уже стал склоняться к тому, что неожиданная встреча с профессором Коллином и так некстати пришедшееся приглашение на ужин были каким-то образом связаны с теми загадочными обстоятельствами, которые возникли после смерти его матери. Но Александр тут же отбросил эту мысль. Вероятно, он сошел с ума. Все это какое-то сумасшествие. Он едва не начал сомневаться в своей разумности.

По крайней мере, в том, что касается чужого голоса, который выбил его из колеи тогда, на вернисаже, он наверняка ошибся. Он был на взводе, что, в общем-то, неудивительно, учитывая все события и треволнения последних дней. Но едва Бродка свыкся с этой мыслью, как его вновь одолели сомнения. Голос был слишком характерным, чтобы не узнать его из сотни других. Он включил автоответчик, чтобы еще раз удостовериться в этом. Аппарат пискнул несколько раз, а потом раздались шипение и шум.

Бродка удивился, попробовал снова – результат тот же самый. Он разозлился и начал переключать аппарат, но, как ни старался, слышал то же самое.

– Быть такого не может! – в ярости воскликнул он, с силой ударив ладонью по аппарату. Пленка была стерта от начала до конца, и он не имел ни малейшего понятия о том, как это вообще могло случиться. Сам он, по крайней мере, точно этого не делал.

А кто же тогда? Еще одно звено в череде этих странных «случайностей»? Бродкой овладел страх. Он понял, что за ним наблюдают. Кто-то вломился к нему в дом и стер пленку.

Бродка подошел к двери, осмотрел с обеих сторон замок, но не заметил ни единого следа, который мог бы свидетельствовать о взломе. Он поспешно начал обыскивать квартиру, проверяя, не пропало ли что, не переставлены ли какие-то вещи, что указывало бы на непрошеных гостей. Не найдя ничего такого, Александр, ослепленный страхом и обуреваемый накатившей на него яростью, перерыл все ящики и шкафы.

Несколько минут Бродка бушевал, как ненормальный. Когда, измучившись вконец, он остановился и увидел, что натворил в своих четырех стенах, то упал на стул, поставил локти на колени и обхватил голову руками.

Бродка плакал – то были слезы беспомощности, вызванные тем, что он позволил себе впасть в отчаяние. Казалось, он не узнавал себя. Проклятие, ведь в остальном он был довольно крепким орешком; он должен был быть таким, чтобы преуспеть в своей профессии. Без осознания собственной силы он никогда не добился бы таких высот.

Кто же, черт возьми, затеял эту дьявольскую игру? Какую цель преследовал этот человек – или эти люди? И что за причины были у них – загонять его в столь узкую щель?

На следующий день в начале восьмого Бродка пришел к Коллинам на ужин. Чтобы в беседе за ужином не возникло каких-либо неточностей, они с Жюльетт заранее обсудили все наиболее важные моменты, решив при этом, что по большей части Бродке лучше говорить правду. Конечно, они должны обращаться друг к другу на «вы», что в их ситуации будет не так-то просто.

Бродка вручил Жюльетт букет цветов и поцеловал протянутую руку.

Профессор, казалось, преобразился. Ни следа от того жалкого, отталкивающего существа, которого Бродка видел два дня назад. Коллин был не только одет с иголочки, он искрился хорошим настроением и даже не пытался приукрасить ту неприятную ситуацию, в которой они познакомились.

– Знаете, – сказал он, когда Жюльетт внесла закуску, фаршированные авокадо, – иногда я просто кусок дерьма, уж простите мне столь грубое выражение. Пьян и разнуздан. Это те моменты в моей жизни, о которых мне хотелось бы забыть навсегда. Но имеет смысл задуматься об этом. Алкоголик останется алкоголиком. Надеюсь, я не слишком шокировал вас, господин Бродка?

– Что вы. Я просто удивлен тем, с какой деловитостью вы говорите об этой проблеме. Большинство алкоголиков пытаются скрыть свою зависимость. По меньшей мере ищут ей объяснение.

Коллин поднял обе руки.

– Друг мой, тут нечего приукрашивать и объяснять. Зависимость есть зависимость. – Он откашлялся. – Я только хочу попросить вас об одной вещи. Вам, вероятно, известно, что я, как хирург, возглавляю уважаемую частную клинику. Если общественности станет известно, что я – алкоголик…

– Я понимаю, – сказал Бродка. – И уверяю вас, что это останется строго между нами.

До сих пор Жюльетт вела себя сдержанно, но теперь заметила:

– Не могли бы мы поговорить о чем-нибудь более приятном?

– Да, конечно же, – откликнулся профессор, – я только хотел, чтобы наша встреча не была напряженной. Пусть наш гость знает, что эта тема для нас не табу. В любом случае я благодарен вам за помощь, которую вы мне оказали.

Профессор поднял свой бокал и выпил за здоровье Бродки. Тот с ужасом увидел, что бокал наполнен красным вином, и подумал, что вечер, возможно, опять обернется катастрофой.

– Это же само собой разумеется, господин профессор.

– Само собой разумеется? О нет, мой досточтимый друг, это абсолютно не так. Вспомните, сколько гостей позавчера было в галерее? Сто? Сто пятьдесят? Но только один из них, увидев человека в столь жалком состоянии, вызвался отвезти его домой.

– Я попросила об этом господина Бродку, – попыталась вставить Жюльетт. – Я знаю его уже давно.

Бродка искоса взглянул на Жюльетт. Ему показалось, что она забыла об осторожности. Одновременно он заметил, что на лице профессора появилась ухмылка.

Потянувшись через стол, Коллин схватил Жюльетт за руку.

– Иметь жену, которая все это терпит, – сказал он, – тоже не само собой разумеющееся.

Удивительно, но смотрел он почему-то на своего гостя.

Бродке стало неприятно, и он отвел взгляд.

– Вы не женаты? – спросил Коллин, нехотя отпустив руку Жюльетт.

– Разведен, – ответил Бродка, – вот уже десять лет. С моей профессией трудно жить в браке. Кроме того, мы поженились слишком рано.

– Господин Бродка – фотограф и фоторепортер, – пояснила Жюльетт. – Снимает хорошеньких девушек для глянцевых журналов, делает крупные фоторепортажи в Бали, Кейптауне, Нью-Йорке… по всему земному шару. Не так ли, господин Бродка?

Бродка кивнул, а профессор заметил:

– Интересно. Вероятно, вы принадлежите к тому небольшому числу людей, которые любят свою профессию.

– О да, – сказал Бродка, – я ни на секунду не пожалел о том, что стал фотографом. Правда, у большинства людей имеется превратное представление о моей профессии. Быть фотографом – значит много работать, хотя на первый взгляд этого не скажешь. Мои усилия всегда измеряют результатом, как и во всех остальных профессиях, а ведь результат зависит не только от меня.

Профессор с отсутствующим видом посмотрел в свой бокал и, не поднимая глаз, заявил:

– Большинство людей свою работу ненавидят и хотели бы как можно скорее заняться чем-нибудь другим.

– Но не вы, господин профессор, – вежливо произнес Бродка.

Коллин бросил на него недоуменный взгляд.

– С чего вы это взяли, господин Бродка?

– Ну, ваше профессиональное умение широко признано. Вы считаетесь корифеем в своей области.

– Пустое… – В голосе профессора послышалось едва ли не раздражение. – Что значит корифей? Хирургов ценят за их мужество, а не за знания или умения. Теоретически любой из моих ассистентов мог бы провести операцию на сердце, но им не хватает мужества. А как набраться мужества? Только долго наблюдая и ассистируя, пока операция не станет обычным делом, чем-то настолько привычным, что у вас внутри все притупится и в бьющемся сердце вы будете видеть только мышцу величиной с кулак, которая подвержена многочисленным дисфункциям и закупоркам – как мотор в автомобиле. Так вот, я повторяю, когда вы забудете, что перед вами человек, который доверяет свою жизнь вашему врачебному умению, когда ваши чувства максимально притупятся, только тогда у вас есть шанс стать хорошим хирургом.

Профессор взял свой бокал и опрокинул в себя очередную порцию вина. После паузы он добавил:

– Не сомневайтесь, друг мой, из нас двоих вы играете свою партию лучше.

Бродка казался смущенным, а Жюльетт, которой была известна причина алкоголизма Коллина, попыталась сменить тему:

– Не стоит нагружать господина Бродку своими проблемами. Думаю, его больше интересует искусство, чем хирургия.

– Конечно, конечно, – извиняющимся тоном произнес профессор. – Я просто боюсь, что не смогу принять участие в разговоре. Уж простите меня, но в искусстве я не понимаю ничего, ровным счетом ничего. Знаете, мне кажется, что сегодняшнее искусство есть совершенство бессилия. Я придерживаюсь мнения, что настоящее произведение – это нечто большее, чем нагромождение щепок, рельс и телевизоров или манипулирование жиром, нерастопленным салом, кровью и металлоломом. Я ни в коем случае не набожный человек, но полагаю, что богохульство и порнография не являются знаком качества потенции в искусстве.

Жюльетт, рассмеявшись, воскликнула:

– И вот за такого мужчину я вышла замуж! Если бы все было так, как рассуждает Гинрих, то всем художникам пришлось бы брать пример с Рембрандта, а скульпторам – с Микеланджело. Но об этом мы с ним уже неоднократно спорили под угрозой развода и дуэли.

Теперь засмеялся и Коллин, впервые за этот вечер. Затем он повернулся к Бродке:

– У вас с моей женой деловые отношения, господин Бродка?

Жюльетт поспешила ответить вместо Александра:

– Если под этим подразумевается вопрос о том, покупал ли господин Бродка у меня произведения искусства, то ответ будет «да». Он – страстный коллекционер графических работ немецких экспрессионистов.

Бродка усмехнулся и в подтверждение кивнул, а затем, прежде чем профессор успел расспросить его о предполагаемом пристрастии поподробнее, сам обратился к Коллину:

– А вы, профессор? У вас разве нет пристрастий?

– Конечно, у меня тоже есть свое пристрастие…

– Я, – с улыбкой перебила его Жюльетт, но Бродке показалось, что она хотела помешать Коллину договорить.

Тот, однако, не дал сбить себя с мысли и продолжил:

– В первую очередь, действительно ты. Но есть и другие вещи, о которых я грежу.

– Позвольте, я угадаю. Старые ценные книги?

Профессор покачал головой.

– Многие врачи и адвокаты собирают старые книги, – добавил Бродка.

– А я – нет. – Казалось, Коллин раздосадован словами Александра. – Даже если вы сочтете меня мещанином, я все же готов показать вам, в чем заключается мое пристрастие.

Он поднялся. Жюльетт нахмурилась.

– А это не может подождать, пока мы закончим ужинать? Кроме того, мне кажется, что ты нагоняешь на нашего гостя тоску.

Но Коллин только пожал плечами, словно желая сказать, что это исключительно его дело.

– Идемте, господин Бродка.

Александр вопросительно поглядел на Жюльетт, но послушно последовал за профессором в подвал, который представлял собой хорошо освещенное помещение с множеством дверей. Вообще-то, он ожидал, что профессор поведет его в кабинет и покажет собранные им бутылки с коллекционным вином и шампанским, поэтому вполне допускал, что за одной из этих дверей находится винный погреб. Но после того как Коллин открыл двери с двойным замком разными ключами и вошел в подвальную комнату, Бродка замер от изумления и страха: на расставленных вдоль стен стальных стеллажах красовалась впечатляющая коллекция пистолетов, револьверов, винтовок, а также старого оружия. Здесь были заряжающиеся с дульной части кремниевые ружья, охотничьи ружья и кольты. Что же могло двигать человеком, чтобы он собрал такую коллекцию?

Словно прочитав мысли Бродки, профессор подошел к нему и, сверкнув глазами, сказал:

– Знаю, о чем вы сейчас думаете, дорогой мой. Этот человек пытается доказать свою мужественность и возможности. Но это ошибка. Меня восхищает красота оружия, искусство оружейных ремесленников и его история. Не важно, сколько лет оружию – двести или двадцать, – у каждого есть своя история. Вот, возьмите, подержите это.

Он протянул Бродке своеобразно изогнутый пистолет и пояснил:

– Пистолет Рота-Зауэра, изготовлен Зауэром в Зуле и Ротом в Вене. Заряжается сверху, поворотный затвор, калибр 7,65.

Бродка пришел в ужас. Он с неохотой держал в руках это своеобразно оформленное оружие. Потом вдруг спросил:

– У вас в коллекции есть «Вальтер ППК»?

– С чего вы взяли? – вопросом на вопрос ответил Коллин.

– Это единственный пистолет, название которого я знаю.

– «Вальтера ППК» у меня нет, – ответил профессор. – Это для меня слишком буднично. – Помедлив, он забрал у Бродки пистолет, положил его на место и холодно заметил: – Хотя для убийства он подходит как нельзя лучше.

Бродке стало не по себе. Он не знал, что и думать. Разве он мог представить, что у Коллина в подвале дома хранится такой арсенал оружия и что хозяин столь охотно будет показывать ему свою коллекцию? И почему Жюльетт никогда об этом не рассказывала?

После того как мужчины вышли из подвала, Жюльетт пригласила их к столу, подав основное блюдо – жаркое из косули с краснокочанной капустой и каштановым муссом. Если закуски они ели под довольно оживленный разговор, то сам ужин прошел почти в полном молчании.

Бродка задавался вопросом, знает ли профессор об их отношениях с Жюльетт? Внезапно он засомневался в неведении Коллина. Наверняка муж Жюльетт не просто подозревал, он знал намного больше. Может быть, это Коллин в него стрелял? Или поручил кому-то стрелять?..

Ножи и вилки позвякивали в тишине. Бродка, чувствуя напряженность обстановки, задумчиво ковырял краснокочанную капусту, выделявшуюся на тарелке пурпурно-фиолетовым пятном. Опять тот самый ненавистный цвет, который доставляет ему такой дискомфорт.

– Тебе не нравится? – нарушила неловкое молчание Жюльетт и улыбнулась Александру. Не успела она произнести вопрос, как улыбка исчезла с ее лица.

От Бродки тоже не укрылось, что она обратилась к нему на «ты». Поэтому он чересчур быстро ответил:

– О нет, еда превосходна, уважаемая госпожа. Просто я, как правило, ем молча и вдумчиво, поверьте. – Довольно глупый ответ, но ничего лучше ему в голову не пришло.

– Действительно превосходно, – согласился профессор и лукаво ухмыльнулся, переведя взгляд с Жюльетт на гостя.

Бродка отчаянно пытался истолковать поведение Коллина. Он всегда был уверен, что является неплохим знатоком людей и способен по мимике человека узнать о его намерениях. Но как бы пристально он ни вглядывался в лицо собеседника, ответа на свой вопрос не находил. Понять, заметил ли Коллин оговорку Жюльетт, было просто невозможно.

Ужин закончился в полном молчании. Пока Жюльетт убирала со стола, Коллин пригласил гостя в свой рабочий кабинет, представлявший собой мрачную комнату с темной мебелью периода грюндерства. В ней было холодно и неуютно. Профессор предложил гостю коньяк, но Бродка, поблагодарив, отказался. То же самое произошло, когда Коллин достал из отполированного до блеска ящичка красного дерева сигару и протянул ее Бродке.

– Знаете, – сказал Коллин, неторопливо раскуривая сигару. – Жюльетт – замечательная женщина. Она умна, хорошо выглядит и в состоянии сама зарабатывать деньги… кстати, против моей воли. Короче говоря, она та женщина, которую не так-то просто найти. Я очень люблю ее. Я бы наложил на себя руки, если бы она ушла от меня к другому. Но прежде я убил бы того, другого.

Хотя Коллин говорил достаточно спокойно, его слова звучали в ушах Бродки как обличительное нравоучение бродячего проповедника. Александр так и не понял, случайно ли замечание профессора или он давно знает об их отношениях и играет с ними, словно кошка с мышью. Этот человек казался ему слишком странным, даже зловещим, который мог вынуть из кармана пистолет, прицелиться и нажать на курок.

Но пока еще оставалась искра надежды, что все это только кажется и что Коллин даже не подозревает о том, что жена обманывает его. Поэтому Бродка упрямо ждал, что будет дальше. В нос ему ударил неприятный дым лежавшей в пепельнице сигары. Он не смотрел на Коллина, притворяясь, что с интересом разглядывает старые напольные часы, маятник которых раскачивался туда-сюда в ритме секундной стрелки.

Бродка молчал. Он молчал с упорством пойманного мальчишки, который покорно ждет наказания, но втайне уже приготовил ответ. Да, если вдруг Коллин потребует от него признания, он ответит ему. Такая женщина, как Жюльетт, скажет он профессору, имеет право на мужчину, который не напивается до смерти и удовлетворяет ее сексуальные потребности. Роскошной виллой, престижным положением в обществе и прочими проявлениями богатства, а также заботой мужа все это не компенсировать. Как он представляет себе их дальнейшее будущее, спросит он Коллина. Не лучше ли согласиться на развод?

Бродка удивился охватившему его приливу мужества, но на эти вопросы все равно когда-то придется отвечать. Почему бы не здесь и не сейчас?

Поскольку молчание стало просто невыносимым, Бродка поднялся, откашлялся и начал:

– Ну хорошо, профессор. Давайте не будем ходить вокруг да около. Мы – взрослые люди, и вы, очевидно, в курсе, что мы с вашей женой…

Внезапно он замолк.

И едва громко не расхохотался.

Коллин спал.

Пока тут решается его и их будущее, этот человек спит, как младенец. Очки сползли на кончик носа, из воротничка вывалился двойной подбородок. Похоже, профессор придавал этой ситуации гораздо меньше значения, чем Бродка. Так, может, он действительно не знает об их связи? Человек, который засыпает во время разговора с мужчиной, который увел у него жену, кажется не только странным. Он просто смешон!

Бродка тушил тлеющую сигару, когда услышал у себя за спиной шепот Жюльетт:

– Это его время. Гинрих всегда засыпает около одиннадцати, и не важно, пьян он или трезв. – Она подошла к Бродке, вывела его из неуютной комнаты и прикрыла дверь.

– А я как раз собирался все ему выложить, – покачав головой, тихо сказал Александр. – Знаешь, у меня возникло ощущение, что ему все известно.

Жюльетт зло взглянула на него.

– Да ты с ума сошел! Гинрих ничего не знает. Вообще ничего! Ты представляешь, какие последствия могло бы вызвать твое «признание»? – Ее глаза сверкали.

Бродка сжал ладонь Жюльетт двумя руками.

– Не нужно волноваться, – мягко произнес он. – Ничего же не произошло. Хотя все выглядит несколько странно. Твой муж говорил и вел себя так, словно смеялся надо мной и нашими тайнами. А когда он показывал мне свое оружие – во время ужина, черт побери! – я расценил это как угрозу. Почему ты никогда не говорила мне, что он помешан на оружии?

– А почему я должна была тебе об этом рассказывать? Я знала, что это обеспокоит тебя. Кроме того, он никому еще не показывал свою коллекцию. По крайней мере, я такого не припомню. Это скорее жест доверия, чем угроза. Не сходи с ума, Бродка. Не переживай, мой муж ничего не знает. Даже не догадывается.

– Твоими бы устами да мед пить, – пробормотал Александр.

Когда он садился в машину, пошел дождь.

Улицы блестели, как зеркало, и Бродка не сразу заметил фары машины, которая, казалось, преследовала его. «Не начинай снова, – велел он себе, – выбрось эти мысли из головы. Ты слишком много ошибался за последние дни и зря сходил с ума».

Бродка оправился от ужаса, который нагнал на него этот вечер, быстрее, чем он сам ожидал.

На следующий день рана на лодыжке уже почти не болела, поэтому он решил еще раз осмотреть квартиру матери.

Честно говоря, ему было не по себе, он казался себе шпиком, которого прошлое матери совершенно не касалось. Тем не менее Александр понимал, что рано или поздно ему придется заняться наследством этой женщины.

На этот раз он припарковал машину в двух кварталах от дома, на одной из боковых улиц. Затем, подняв повыше воротник пальто, незамеченным – по крайней мере, он на это надеялся – пробрался в дом на Принцрегентштрассе.

Войдя в квартиру, Александр сразу же заметил, что, как и в прошлый раз, в комнате горел свет. Бродка пробежал через прихожую, проверил все комнаты, обыскал даже кладовую рядом с гостиной, на которую раньше не обратил внимания. Сейчас он уже не сомневался, что горящий свет – это какой-то знак.

Он опустился в кресло и с минуту осматривался. Взгляд его остановился на секретере. Он не знал, нужно ли открывать его, поскольку смутно догадывался, что обнаружит в нем. Наконец он поднялся, подошел к секретеру и распахнул дверцу, словно вор, для которого важна каждая секунда.

Пистолет исчез.

Он в ужасе отпрянул, как будто ожидал, что на него будет направлен заряженный пистолет, но обнаружил только пустоту. Перед его глазами все исчезло, как фата моргана, и прошло немало времени, прежде чем Бродка осознал, что ему страшно. Его обуревало смешанное чувство бессильной ярости, беспомощности и страха; он боялся, как ребенок, и ему очень хотелось убежать от этого кошмара, сделать так, чтобы событий последних дней никогда не происходило.

После его возвращения из Америки слишком много всего случилось – так много, что это выбило из колеи даже такого уравновешенного мужчину, как Бродка.

Спустя некоторое время он пришел в себя и принялся бесцельно копаться в ящичках и коробках. Никаких документов, никаких писем. Казалось, в жизни его матери имели значение только выписки из банковских счетов и банковские операции. Бегло просмотрев бумаги, Бродка обнаружил счета более чем на миллион. Но еще больше его смутила другая находка – ключ с двойной бородкой, какой используется для абонентных сейфов.

Александр с любопытством рассмотрел его и сунул в карман. Затем потушил свет и вышел из загадочной квартиры.

Банк, в котором мать хранила сбережения, как выяснилось из документов, находился неподалеку, на той же улице. Директор банка, молодой карьерист в безупречном антрацитовом двубортном костюме (вероятно, даже аттестатном), тщательно проверил документы Бродки. Именно он подтвердил, что у Клер Бродки в банке было несколько счетов и один абонентный сейф. Из разговора об имущественном положении его матери Бродка узнал, что дом, в котором находилась ее квартира, принадлежал ей самой и каждый месяц приносил двадцать тысяч марок. Он единственный наследник? Когда Бродка ответил утвердительно, двубортный счел себя обязанным поздравить его и выразил надежду, что налоговая инспекция не обойдется с ним слишком сурово. Несмотря на чересчур показную вежливость, банкир решительно отклонил просьбу Бродки открыть абонентный сейф. Для этого – а также для доступа ко всем счетам – ему сначала нужно увидеть документ, подтверждающий права Александра Бродки на наследство. Впрочем, добавил директор банка, эту бумагу быстро и без проблем ему выдаст суд по наследственным делам.

«Быстро и без проблем» превратилось в процедуру, которая длилась целый день. С документом в кармане Бродка на следующее утро снова пришел в банк на Принцрегентштрассе.

Сколько денег он предполагает снять, поинтересовался услужливый директор банка, который не скрывал своего удивления, когда Бродка ответил, что вообще не собирается снимать деньги. Это, заявил изумленный директор, весьма необычно для подобного случая. Вероятно, большинство наследников, с которыми он встречался, для начала снимали немало средств.

Нет, ответил Бродка, ему просто хочется проверить содержимое абонентного сейфа, ничего более. При этом он делал вид, будто знает, что находится в сейфе.

Они вместе спустились в полуподвальный этаж, где директор банка отпер решетку и проводил Бродку к железной стене с множеством абонентных сейфов. Перед номером 747, расположенным на уровне груди, он остановился, вставил ключ в замок и открыл дверцу. Затем банкир тактично удалился в комнату перед решеткой, где присел за пустой письменный стол и, отвернувшись, стал ждать.

Бродка вынул из ящика кассету и открыл крышку своим ключом. Он чувствовал, как у него дрожат руки. Он не имел ни малейшего понятия о том, что могла держать мать под замком. Возможно, украшения – из страха перед ворами – или какие-нибудь документы, которые никто не должен был видеть?

Но он был разочарован. В кассете лежала только старая фотография размером с открытку, пожелтевшая и потертая. На фотографии была его мать, нежно обнимавшаяся с мужчиной. Что касается Клер Бродки, то на фотографии ей было около двадцати лет, мужчина выглядел немного старше.

Мужчину Бродка не знал, никогда не видел, но не сомневался в том, что он был его отцом. Александру показалось, что мужчина выглядит не очень хорошо, но фотография, сделанная, очевидно, в пятидесятых годах, была сильно потерта. Какое-либо сходство уловить было трудно.

Почему же, ради всего святого, спрашивал себя Бродка, мать хранила эту фотографию в сейфе? Он внезапно почувствовал, что банкир, по-прежнему сидевший за письменным столом, наблюдает за ним, и попытался скрыть свою взволнованность. Положив фотографию обратно в кассету, Бродка запер ее и подал знак директору банка, что он закончил.

Последующие дни Бродка занимался тем, что пытался пролить свет на свое прошлое – прошлое, которое до сих пор мало интересовало его. Наоборот, он постоянно гнал от себя мысли о своем происхождении, словно думать об этом было чем-то грязным и запретным. По крайней мере, мать культивировала в нем именно такое ощущение. Но чем дольше Александр размышлял о своем детстве, которое прошло по большей части в интернате, тем яснее понимал, как же плохо он знал свою мать. Вместе с тем он осознавал, что попытки выяснить хоть что-нибудь о том времени просто-напросто обречены на неудачу.

Все эти годы он обходился без прошлого. Он рано понял, в чем заключается его талант, и уже в четырнадцать лет четко знал, чего хочет. Теперь он достиг всего, несмотря на то что ему никто не помогал. И вдруг ни с того ни с сего неизвестное прошлое настигло его. Безразличие и беспечность Бродки сразу же превратились в противоположности. Казалось, что он преследует сам себя, словно пытается поймать собственную тень.

Конечно, нельзя сказать, что значительное состояние его матери пришлось некстати. Деньги – это свобода. А для Бродки свобода заключалась в том, чтобы не браться за любой заказ, не быть вынужденным зарабатывать деньги, а иметь возможность их заработать. Он мог бы делать только те фоторепортажи, которые его интересуют, – не важно, найдется ли журнал, который захочет их опубликовать. И все же он охотно отказался бы от этой вновь обретенной свободы, лишь бы не было жутких событий последних нескольких дней.

Бродка уже не чувствовал себя в безопасности в своей расположенной высоко над крышами города квартире, где за все эти годы скопилось немало различной мебели. Даже прекрасный вид на Альпы, открывающийся с террасы на плоской крыше, теперь казался ему мрачным. Он знал, что кто-то в его отсутствие пробрался в квартиру и стер записи на автоответчике. Понимая, что этот кто-то вторгся в его интимную сферу, Бродка как будто потерял контроль над своей жизнью. Он сменил замок, но сказать, что после этого стал чувствовать себя увереннее, не мог. Его пугал даже телефон.

Когда же ему позвонил Дорн, главный редактор «Ньюс», и предложил сделать репортаж в Вене, Бродка согласился. Заказ его порадовал, ибо в нем он увидел возможность хотя бы на несколько дней вырваться из чертовой круговерти, в которой, как ему казалось, он очутился.


6520436949463688.html
6520505934499791.html
    PR.RU™